Ищете что-то особенное?

Как изменить свою жизнь — 23 истории людей, часть 1

Автор:

Журналист, ставшая моряком

Ксения Прилепская о Greenpeace, эсперанто и парусах весом две тонны

Я меняю свою жизнь каждую весну, ну каждые пару лет. Принято считать, что нужно выбрать что-то одно, причем лет в семнадцать — и сразу до конца жизни. Но практика показывает, что можно достигать некоторых успехов в разных сферах, не имея профильного образования во всех, а просто вкладываясь по полной. Почему нет? Многие мои одноклассники до сих пор живут в деревне, где я родилась и выросла. Самые активные и пробивные переехали в Южно-Сахалинск, а одна девушка, достигнув невероятных успехов, в прошлом году с семьей перебралась в Приморье.

В 90-е годы, еще в школе, я увидела по телевизору рекламу Greenpeace: отважные люди на надувных лодках останавливают китобойные суда, а их жестоко ­поливают из водяных пушек.

Когда в сентябре 1998 года я приехала в Южно-­Сахалинск, в университет, в порту Корсаково стояло судно Greenpeace, и у них был день открытых дверей. Там я познакомилась и с местными экологами, потом работала у них в природоохранной организации, в штате. Greenpeace приезжал, мы устраивали акции протеста против нефтедобычи, приковываясь к сахалинскому парламенту, спасали серых китов. Филология меня не очень интересовала, учиться еще было полтора года, плюс я работала на телевидении (и все было довольно неплохо), но в Москве уже появились друзья, и я понимала, что хочется перемен. Мама до сих пор не может мне простить, что я не закончила университет. Но я ее просто поставила перед фактом: «Я переезжаю». Нужна была работа, в тот момент я пыталась переводиться на московский журфак, до сдавала разницу, и одна знакомая, преподаватель экологии, познакомила меня с депутатом Мосгордумы, которому нужен был пресс-секретарь. Там были крошечные деньги, удивительно позорные — я пошла, проработала там 8 месяцев, пока не поняла, что меня это страшно подкашивает. Но у меня неплохо получалось — депутат мой был на втором месте по цитируемости после председателя. Потом он избрался в Госдуму, а дальше я за ним не следила. Тогда еще НАТО бомбило Югославию, по всему миру люди протестовали, а в Москве нас вышло несколько человек — это тоже было так позорно. Наступил март, и все как-то сложилось — снова захотелось перемен.

В тот год выстрелил Гришковец, он был везде, я прочитала рецензию на «Планету», которая очень совпала с моими переживаниями, смотрю на подпись — «Юрий Сапрыкин», кликаю на имя, а под ссылкой оказывается имейл. И я пишу ему большое прочувствованное письмо. Он, к моему удивлению, довольно скоро отвечает. Мы встретились выпить кофе, и Юра предложил мне работу ответственного секретаря в «Афише». Зарплата была в четыре раза больше, чем в Мосгордуме. В «Афише» я проработала год, но на моей позиции в редакции нужно было проводить слишком много времени, и я стала думать об уходе. Мне всегда было интересно путешествовать, а путешествовала я в основном за счет языка эсперанто, который знаю в совершенстве и иногда преподаю. Летом после ухода из «Афиши» я просто путешествовала автостопом по России и Украине. Я очень экономно живу — сколько есть денег, столько мне и хватает. Тем летом молодежная летняя конференция эсперанто была в Подмосковье, я была одним из организаторов, познакомилась с ребятами из Швеции, один из них уезжал домой на поезде через Финляндию. Я зашла в вагон и думаю: «Меня же здесь сейчас ничего не держит». У меня не было с собой никаких документов, кроме копии российского паспорта. Мы заперлись в купе и утром оказались в Хельсинки. Я ездила по Швеции с Томасом, преподавала эсперанто, но потом стало понятно: или оставаться нелегально, работать посудомойкой, или возвращаться в Россию. Мне хотелось научиться писать на английском, поэтому я обзвонила все англоязычные редакции в Москве, но место было только в Russia Today. На канале был жесткий график: утро, вечер, ночь, поэтому у многих через год состояние здоровья резко ухудшалось. В какой-то момент мне стало так плохо, что вызвала скорую, пролежала дома неделю, вызвала скорую еще раз и поняла, что на работу больше не выйду. Уволилась, уехала в Нью-Йорк, познакомилась там с человеком и через какое-то время вышла за него замуж.

Прошлым летом моя подруга позвала меня на парусник. Это историческая двухмачтовая шхуна «Пионер», построенная в 1885 году. На нем выходят в море с туристами, со школьниками или сдают под частные мероприятия. Там нет баров, кают-компаний, диванов, все олд-скул: паруса поднимаются вручную; самый большой весит две тонны. Оказалось, что у них есть волонтерская программа: в команде — четыре сотрудника на зарплате, остальные добровольцы. После шести часов тренинга уже можно работать на шхуне. Потом сезон закончился, зимой я занималась фильмом про Pussy Riot, который получил спецприз жюри на «Сандэнсе», а в феврале на корабле внезапно открылась позиция. Сейчас я работаю там каждый день и скоро получу удостоверение моряка, если все будет хорошо. В следующем сезоне я уже думаю про другой корабль — на этом уже все достаточно понятно, а я хочу, чтобы у меня были разные аспекты этого опыта. Не обязательно на паруснике, можно на судне, которое ходит в международные плавания, или даже на маленьком буксире — они такие симпатичные. Волонтерская программа «Пионер» вообще легендарная, через нее прошло много женщин. И некоторые стали капитанами.

Психолог, ставший столяром

Федор Смехов об МГУ, ПТУ и отрубленных пальцах

Я благополучно закончил факультет психологии МГУ с красным дипломом и психологическую аспирантуру ВШЭ, честно писал диссертацию и разраба­тывал для одной компании бизнес-тренинги. Но в какой-то момент меня переклинило — я стал думать о том, чего я на самом деле от жизни хочу. Мне тогда было года 24. Всю жизнь я получал кайф от двух вещей. Первое — это игры, будь то настольные, компьютерные, ролевые. И второе — красивая мебель. И я начал шерстить в этих направлениях: нашел ребят, которые делали компьютерные игры, и, не имея никакого опыта, устроился к ним гейм-дизайнером. ­Одновременно с этим я решил пойти в ПТУ художественных ремесел. Когда я пришел подавать документы, меня спросили: «А вы закончили 9 классов или 11?» Я говорю: «У меня, вообще-то, высшее образование, и я закончил аспирантуру». Этим я приобрел живой интерес к своей персоне со стороны всей прием­ной комиссии, а друзья все лето радостно меня стебали и обзывали пэтэушником. Одновременно я нашел контакты одного реставратора и пришел к нему ­посоветоваться, где и как лучше учиться мастерству, в конце разговора он меня спросил: «Когда сможешь начать?» Я ответил: «Завтра». Так что в ПТУ я так и не пошел.

Когда ты приходишь на работу и не имеешь ни малейшего представления о том, чем тебе предстоит заниматься, — это страшно драйвово! Первое, что я ­заметил на новой работе, — это то, что половина народа там была без пальцев (обычная профессиональная травма), поначалу было тяжело дышать химией — лаками, смывками, растворителями, но это быстро прошло. Конечно, коллеги по цеху ржали надо мной — не понимали, что делает в столярке человек с «двумя высшими образованиями», они убежденно считали аспирантуру вторым ­высшим. Но видя, что мне правда интересно, относились ко мне с симпатией. А когда я обматерил одного из главных работяг, я и вовсе заслужил всеобщее уважение. Так на протяжении года первую половину дня я работал в реставрации, а вторую до 11 вечера — работал гейм-дизайнером. Такой график, надо сказать, очень тонизировал. Я заметил, что когда живешь расслабленно, то ничего не успеваешь, а когда у тебя бесконечный аврал — неожиданно начинаешь все успевать. В итоге я понял, что душа у меня больше лежит к мебели. Знаете, быва­ет, начинаешь работать — и вдруг не замечаешь, сколько времени прошло. Это хороший критерий. Я ушел из реставрации в столярку, где делали мебель на заказ. Проработал там два с половиной года и понял: чтобы развиваться дальше, нужно получать профессиональное образование дизайнера. Сейчас я поступаю в Британскую высшую школу дизайна — сразу на второй курс; я бросил работу, подрабатываю частными заказами и делаю тестовое задание куратора.

Наверное, если бы я до сих пор работал по специальности, я был бы более стабильным и финансово независимым. И конечно, неудобно, что меня до сих пор поддерживают родители. Но я рассудил так: раз уж ты нашел свой путь, засунь свою гордость куда подальше, прими помощь с благодарностью. Выучись — и уже, наконец, стань специалистом. К тому же теперь у меня есть любимая от­говорка — как только мне говорят, что я неуч или веду себя неразумно, я тут же ­отвечаю: «Ничего не знаю, я — столяр».

Юрист, ставшая водолазом

Оксана Шевалье о «потеряшках», травме и работе в МЧС

В Казахстане я профессионально занималась спортом, выступала за сборную по акробатике. Там же закончила педагогический и работала в школе. Но с распадом Советского Союза переехала в Москву, отучилась на юридическом и стала адвокатом. Три года проработала, а потом дядя, у которого судоходная компания, заманил меня к себе, вручил мне три корабля, и я стала логистом. Десять лет моталась по миру, обеспечивала корабли грузом, топливом, экипажем, вела всю документацию. А потом все бросила и пошла в спасатели.

Началось все с того, что параллельно с судоходной компанией я ходила в школу каскадеров «Трюк» — со спортивного детства осталась потребность в постоянной активности. Там я занималась и парашютным спортом, и альпинизмом, стрельбой, верховой ездой, мотокроссом. Альпинизму нас там учили мальчишки из МЧС. Я стала с ними общаться, с их подачи пошла волонтером в «Спасрезерв» и в «Лизу Алерт» искать «потеряшек» — людей, заблудившихся в лесу. А вскоре это стало моим смыслом жизни. В любой момент среди ночи, из гостей и с дачи — звонок, и ты срываешься, несешься на помощь. «Ты где?» — звонят и спрашивают родственники. «В Рязани». — «Ты где?» — «В Курске»… Так я жила. И все это время мне хотелось полностью посвятить себя спасению людей, но не хватало решимости взять и все перечеркнуть. Поворот случился, когда после неудачного прыжка с парашютом я получила сильную травму и на полтора года мне было запрещено заниматься спортом. Зато у меня было предостаточно времени, чтобы подумать о своей жизни. Я честно, как и обещала врачам, ничего не делала, но через полтора года, ровно день в день, я пошла и прыгнула с парашютом. ­Логистом может быть любой, а я хочу помогать людям.

Я прошла обучение в школе спасателей, сдала экзамены, получила жетон и стала искать выходы, чтобы попасть в МЧС. Поначалу руководство восприняло мою кандидатуру в штыки: «Девушка-спасатель? Нет!» Потом взяли, но только на работу с документами. В спасатели брать категорически не хотели — «не женское это дело». Три года я просидела в офисе и постоянно напоминала, что хочу в спасатели. Мне отвечали: «Отучись на судоводителя». Я отучилась. «Отучись на водолаза» — я и этому научилась. В результате сдала жесткие спортивные нормативы — они для мужчин и женщин одинаковые, ведь когда нужно будет кого-то спасать, ты погибающему не скажешь: мол, извините, я женщина, у меня нормативы другие. Наконец год назад меня взяли. Сейчас я единственная в Москве женщина — спасатель на воде.

Конечно, в финансовом плане я пошла на понижение, но то, насколько больше я стала получать морального удовлетворения от работы, не идет ни в какое сравнение. Коллеги боялись, что девушка коллектив ослабит. Но, как ни странно, мальчишки, наоборот, объединяются и, естественно, все равно стараются меня беречь. Сама профессия предполагает наличие сострадания у человека. Мы и МЧС между собой так и расшифровываем: мужество, честь, сострадание.

Пенсионерка, ставшая студенткой

Любовь Праслова о Ташкенте 90-х, шитье и информатике

Я из Ташкента. В 90-е годы я шесть лет была без работы. Я думала, что всегда буду востребована. Но Советский Союз развалился — и я стала никому не нужна. Нам не платили на заводе. Я занималась разными работами, даже однажды пошла чей-то дом убирать, а мне не заплатили. На праздники у нас был пустой холодильник — один болгарский перчик лежал и корочка хлеба. А самое тяжелое было то, что я не смогла удержать ребенка на этом свете. У меня дочь была уже взрослая — училась, работала, заболела и умерла. Оставаться смысла не было.

У моей мамы тоже была тяжелая жизнь. Она говорила: «Жизнь научит сопливого любить — утрешь и поцелуешь». Родители дали все, чтобы я была успешной, но жизнь распорядилась иначе — все, куда я вкладывала силы, ушло на тот свет. И тогда я поехала в Москву — в никуда, ни с чем, ни к кому. Я никогда не видела до этого морозов. Приехала 2 октября — а 28-го уже выпал первый снег. Я ждала, пока он растает, а тут — бац! — на него второй слой, третий. Я думаю — когда же он растает? Он растаял 28 апреля 2003 года.

Сначала я каждые три месяца переезжала с квартиры на квартиру. А когда познакомилась с мужчиной, он пригласил жить к себе. Но там было одно но, с которым надо было ужиться. Одиннадцать старых кошек. Восемь живут до сих пор. Усыпить мы их не можем. Но жить с ними очень тяжело. А главное, я думала, что человек будет рад, что я с ним живу, но он относится как к слуге.

Всю жизнь у меня было два хобби — я пела с 5 лет и шила с 13 лет. У меня же и мама шила. Она приехала в Ташкент в 1930-е годы, в войну шитье ее спасло от голодной смерти — она делала для военных одежду. И при этом я всегда работала конструктором на машиностроительном заводе. А шить я нигде не училась. Тем не менее «Бурда» мне помогала всегда, я шила женщинам с нестандартной фигурой, еще когда жила в Ташкенте. Когда я приехала в Россию, я четыре года вообще не шила — все было готовое. Но потом произошел гормональный сбой, и у меня стала нестандартная фигура. Я начала переделывать свою одежду, мучилась, потому что не всегда оставалась довольна результатом. И стала думать о том, чтобы получить специальность.

В прошлом году я прочла в журнале, что набирают людей в Политехнический колледж им. Моссовета на профессию «Конструктор, модельер, технолог». Я три раза звонила и спрашивала: «У вас точно не лимитировано по возрасту?» В СССР-то прием на обучение был до 47 лет. И когда они сказали, что берут всех, я решила рискнуть и сдала экзамены — математику, русский и рисунок.

У нас занятия шесть дней в неделю. В субботу первую пару сделали в 8.30. Физкультура. Я говорю: «Я приду, но вы сразу вызывайте скорую помощь». Еще у нас есть информатика, но она явно настроена против меня. Она мне не поддается. Хотя скайп, почту и «Одноклассников» я освоила. Иногда открою «Одноклассников», там надпись «Хотите посмеяться?». И я смотрю какие-то видео с котятами, зверятами и хохочу. Больше мне ничего не надо.

Иногда у меня подруги спрашивают, зачем мне это надо. Я говорю: «У вас дом есть? Есть. Работа есть? Есть. Пенсия есть? Есть. Дети есть? Есть. Внуки есть? Есть. А теперь представьте, что у меня ничего этого нет, кроме пенсии и работы».

Инженер, ставший казаком

Андрей Свиридов о самодельном грузовике, бандитах и счастье

Инженером я был не очень, наверное, хорошим. Иначе сделал бы карьеру и жил как-то по-другому. Наступили лихие 90-е, и из Института физики высоких энергий я ушел. Блуждал долго. Была у меня такая детская мечта — грузовик сделать. И я нашел корявую груду железа у забора, посидел с ним, помучился, он поехал и стал приносить деньги. Мебель перевозили, картошку, все подряд. Продуктов же не было, люди выращивали на огородах и везли. Потом я купил дом в деревне, хотелось мне создать поселение идеальное. Если инженер я никакой, то должны же быть во мне какие-то задатки, для чего-то я рожден на белый свет, должен быть как-то полезным.

Там я с лошадью в первый раз и столкнулся. Надо было вспахать огород, а с тракторами тяжело — то топлива, то солярки нет. И пастухи давали лошадь за бутылку самогонки. И так мне ее было жалко!.. Я же не умею пахать, и я, видать, плуг запускал слишком глубоко. А она слабая, овса в глаза не видела, и с нее пот прямо пеной шел. Я уже этот плуг, чтобы ей помочь, сам нес практически. А чуть ослаблю — она сразу стонет. Вот так с горем пополам мы и вспахали огород. Я посадил картошку, она выросла. Откуда я это умел? Да ниоткуда. У меня в детстве была любимая книжка — «Робинзон Крузо». Человек попал на необитаемый остров и отчаялся — все, жизнь кончилась. А потом стал вставать на ноги. Нашел зернышко, из зернышка получилось 12 зернышек. Колосок вырос, в нем 12 зернышек. Он их посадил, из 12 получилось 24, и пошло, и пошло. Его тоже никто не учил. Так и я — такой вот Робинзон Крузо.

Фирма моя в Москве по перевозке грузов и ремонту машин, которая из грузовика выросла, работала исправно. Если нужно было, я сам садился за руль, водители же люди такие — сегодня трезвые, завтра пьяные. Я и бухгалтерией сам занимался, ну и завалил ее благополучно. Пришла проверка, и так им понравилось, что поймали они меня, как шелудивого котенка. И закрыли. Я еще пытался как-то деньги искать, к матери приходил, она пенсию получала, и говорил: «Сейчас, мама, последний штрих, последний гидроусилитель я куплю для КамАЗа, и все поедет». И тут все накрылось медным тазом. Потом еще бандиты на меня наехали. Когда я покупал машины, я связался с одним предпринимателем, машину выкупить нужно было срочно, денег не было, а он мне сказал: «Я тебе денег дам, а ты ко мне иди — отработаешь». Ну я и пошел. А когда отработал, он мне вдруг говорит: «Машину я тебе не отдам. Не отдам — и все». Обидел он меня. Ну я и поступил, может быть, глупо, но это ведь как в бою. Если ты начнешь думать, пускать слюни, дипломатов нанимать, ничего не получится. Здесь надо было жестко действовать, в стиле времени, так я и сделал. Взял и увез эту машину с его предприятия. А он в ответ бандитов нанял. Только я к тому моменту перевел ему уже на счет деньги. Бандиты приходят, говорят: «Где деньги?» Я им: «Ребята, вот платежки, такого-то числа через такой-то банк такая-то сумма». Такие быки стоят: «Ты нам, это, мозг не парь, бабки где?»

И так мне стало в какой-то момент противно и стыдно, оттого что вообще затеял эту бодягу… Я вышел из этих дел, автобус этому предпринимателю отдал, еще что-то. И все от меня постепенно отвязались — и государство, и бандиты, и предприниматель. А у меня все лошади в подсознании сидели. И когда я дальше терпеть не мог, взял знакомую свою, и мы поехали кататься. Сел в первый раз, и меня аж перевернуло всего. И полет этот, и тепло этого животного, и глаза эти. Знаете, иногда бывает хорошо, а отчего — сам не знаешь. И я ездил заниматься два раза в неделю: сначала и сидел не так, и ездил, и ссаживала меня лошадь не раз. Ну ничего — живой. Потом я однажды увидел, как парнишка один джигитовкой занимается, понравилось мне — и стал я потихоньку-потихоньку этому мастерству учиться. Потом и с казаками познакомился, и позвали они меня к себе.

Для казака самое главное что? Семья, дом, он хлеб выращивает, воспитывает детей, животных выращивает. Я городской житель, у меня такого не было никогда. Математики, чтобы решить уравнение, упрощают его, приводят к каноническому виду. Вот и здесь так. Простое обывательское счастье. Это, может, и мелко слушать, когда хочется завоевать весь мир, но мне просто хочется быть человеком и заниматься своим делом, пахать землю, ловить рыбу. Хочется, чтобы меня дома просто так кто-то ждал, потому что я целый день пытался сделать так, чтобы в доме был уют. Я ведь карьеру в казачестве делать не хочу, я просто живу так, с детьми занимаюсь. Казаки ребенка с трех лет сажали на коня. И ребенок не боялся движущегося животного. Вот и ко мне совсем крохотных детей приводят, они сидят, смотрят на лошадь, а в глазах страх. А я не просто их ездить учу и джигитовать, а от этого страха помогаю избавиться. Бояться нельзя.

У меня одна мечта есть. Сложная. Я ехал из Сибири четверо суток, пересек все великие реки. И тогда у меня родилась идея — собрать команду, подготовить лошадей и попробовать повторить маршрут Ермака, когда он покорял Сибирь. Только он не дошел до Тихого океана, а мы — дойдем. Будем в города заходить, красоту джигитовки показывать, казачество прославлять. А там, может, за нами следом и молодежь потянется. Если верить — можно дойти. Можно.

Журналист, ставшая волонтером

Наталья Киселева о красных ногтях, мертвых козах и адреналине

Моими темами в журналистике были культура и шоу-бизнес. Красные дорожки, Канны, новое платье Ренаты Литвиновой. И в Крымск я ехала не для того, чтобы делать репортаж. Просто по телевизору показали крыши домов, торчащих в бескрайней луже, и поток, который несся по городу. У меня не было ни секунды сомнений — ехать или не ехать. Я была подписана на фэшн-блоги разных знаменитостей, в том числе на Наталью Водянову, на странице в фейсбуке которой я увидела сообщение о том, что автобус, следующий с гуманитарной помощью в Крымск, может захватить десяток волонтеров. Помню, я подумала, что, конечно же, волонтеров миллион — Водянова же! — и что я наверняка не влезу в автобус. В итоге собралось всего восемь человек. Наташа нам сказала, что в Крымск мы едем на пару дней и что до отправления остается час, так что можно успеть съездить домой за вещами. Я покидала в сумку свои беговые кроссовки, штаны, майку; на мне были джинсы, майка Карла Лагерфельда с надписью «Life is a joke», ногти у меня были ярко-красного цвета. Я вообще не понимала, куда и зачем я еду.

Страха не было совсем. Был стыд. Оказалось, что остальные семь волонтеров, откликнувшиеся на призыв Водяновой, — это профессиональные психологи. Как только автобус тронулся, они начали говорить про гештальт. И я думала: «Боже, куда я полезла!» И если бы кто-то мне тогда сказал, что через сутки я стану координатором всей гуманитарной миссии и буду орать на мужиков, руководить разгрузкой КамАЗов, я бы ответила: «Кто? Я? Нет». В Крымск мы въехали ночью. Мы все внутренне напряглись, стали готовиться к апокалипсису. И вот мы вышли из автобуса, готовые к супераду, и видим: поле, палатки, горят костры, люди играют на гитарах, кто-то занимается йогой — лагерь находился вне зоны подтопления. И я подумала: «Вот, блин, опять раздули!» Утром меня спрашивают: «Гуманитарку развозить сможешь?» И вот мы с водителем запихиваем все в «соболь». Заезжаем в МЧС, где нам выдают какие-то маски, респираторы, сапоги резиновые, перчатки. Зачем — непонятно. Мы подъезжаем к станице Нижнебаканская, и я вспоминаю все фильмы о конце света, которые я видела.

Все разрушено, все в грязи, крики, люди, лай собак. Помню, что у меня внутри будто какой-то затвор щелкнул, включился животный инстинкт. Я выскочила из машины и вошла в дом №44 по улице Мира, потому что оттуда доносился какой-то вой. Внутри грязища и невероятная вонь, от которой режет глаза, и бабушка, которая лежит под досками уже два дня. В таких ситуациях как-то сразу понимаешь, что нужно делать. Ты вытаскиваешь бабушку, даешь ей пить, кутаешь в сухой халат и бежишь в следующий дом. Понимаете, меня никто никогда не учил, как пользоваться респиратором, но я сразу все поняла — стоило мне только войти во двор, в котором сорок кур умерло. Смрад запредельный, но выброс адреналина настолько сильный, что от этой густой, сладкой вони, проникающей повсюду, тебя не тошнит. Меня вообще тошнило в Крымске только раз. Когда мы подошли к дереву, на котором висели козы, смытые волной, и шевелились оттого, что их жрали черви. Но даже в тот момент мозг работал не так, как в обычной жизни. Я подумала не «О боже, бедные козочки», а только: «Очаг заражения, ­вызываю МЧС». Короче говоря, к вечеру первого дня я стала координатором ­лагеря. А через три дня пришел автобус, чтобы отвести нас обратно в Москву. Я не поехала. К тому времени мне казалось, что я в Крымске уже месяц. Психологи из МЧС потом объяснили, что на войне один день идет за пять.

Естественно, были люди, которые всего этого не выдерживали. Например, с одной девочкой из нашего автобуса, выпускницей психфака МГУ, после двух разговоров с бабушками вообще случилась истерика, и ее первым же автобусом отправили обратно домой. В какой-то момент до меня дошло, что активность в фейсбукe не менее важна, чем работа в поле. Публикуешь пост о дедушке, бывшем военном летчике, коляску которого расплющило волной, и через пять минут перезванивают люди и говорят: «Хотим купить для летчика инвалидную коляску. Куда переводить деньги?» Или постишь новость о том, что нет раскладушек, и тут же перезванивает какая-то нефтяная компания: «Как вам перевести пять миллионов?» Когда я в сентябре вернулась в Москву, у меня был стопроцентно афганский синдром. Это когда человек не признает действительность и, сидя в кафе, думает: «Мои ребята там, а я здесь». Мне казалось, что все вокруг искусственное. Мысль о том, чтобы я заново буду стоять на красной дорожке в платье от Valentino и вещать для «Коммерсант FM», во что сегодня одета Рената Литвинова, было просто невыносимой. Но была работа, от которой было не отвертеться. Друг снимал фильм о «Бурановских бабушках» и хотел, чтобы интервью с ними делала именно я, и ждал меня все лето, пока я находилась в Крымске. Надо сказать, что фильм помог мне прийти в себя. Это был типа симбиоз моей прошлой и моей настоящей жизни. Да и интервью с бабушками получились классные — тоньше, надрывнее, чем если бы я брала их, в Крымске так и не побывав. Крымск стал для меня главным фильтром: отпало все лишнее. Помню, как в первый день в Крымске ко мне из затопленного дома вышел мужик в трусах и с топором в руке. «Дай штаны, сапоги и лопату, — сказал он мне, — буду дом разгребать». После такого понимаешь: родные живы-здоровы? Крыша над головой есть? Остальное все ерунда.

Менеджер, ставший тамадой

Михаил Трохин о борьбе со страхами, знакомстве в метро и свадьбе у бассейна

Я учился в МИСиСе, когда мою сестру сбила машина. Нужна была очень сложная операция, и мы начали искать разные методы лечения — вплоть до нетрадиционной медицины. И вот через знакомых нашли человека, который на первой же встрече рассказал, что люди часто живут на автомате, действуют по родительским и социальным установкам, не видя своего потенциала. Услышав это, я пошел к нему и стал учиться наблюдать за собой со стороны. Я ходил на концерты шаманов, осваивал разные практики, съездил даже на гору Кайлас в Тибет. Раньше я думал, что то, что мне диктует мой ум, — это я и есть. Теперь я могу выключать свои страхи. Сестру, кстати, этот врач вылечил, операция не понадобилась.

Семья у меня была самая обычная: папа — милиционер, мама на почте работала. Я боялся из школы плохую оценку принести, плакал, если двойку получал. Вообще был очень стеснительным ребенком. И с девушками были сложности. А потом я стал специально делать то, что страшно. Например, со своей женой я познакомился в метро. Я ей записку кинул, в которой было написано: «Я онемел от твоей красоты». Она прочитала, привет-пока, туда-сюда. Потом выяснилось, что она живет через подъезд от меня.

 Мне всегда нравились горные лыжи. И вот уже после института я открыл журнал «Лыжный спорт» и вижу — пульсометры. Думаю, круто, почему бы ими не заняться? Позвонил в фирму и устроился менеджером по продажам пульсометров. Этим я занимался 5 лет. Параллельно все пытался бороться со своими страхами: пошел на актерские курсы, на курсы ораторского искусства, еще на курсы пикапа, там веселые задания были — пройтись по вагону метро и спеть песню или пожелать всем хорошего настроения. У меня сначала руки-ноги дрожали, но в итоге я это раз пять сделал. Как-то раз один из моих друзей позвал меня помочь провести свадьбу. У меня получилось, и я зарегистрировался на свадебном форуме, сделал себе профайл, портфолио. Тут же позвонили клиенты. Я так с ними беседу провел, что они даже не спрашивали, сколько я свадеб провел. За две недели у меня было около четырех встреч с клиентами, и все меня взяли. Я посчитал, что заработаю больше, чем в офисе. И тут же уволился.

Когда ведешь свадьбы, иногда хочется что-нибудь необычное сделать, не просто банкет с загадками. Запросы, конечно, бывают самые разные. Как-то раз устроили тусовочный, без родителей, выезд в загородный клуб и начали веселиться у бассейна, капитошками друг друга забрасывать. Я стараюсь делать так, чтобы были вещи, которых ни у кого не было. Я провел около 200 свадеб, в отпуске 2 года не был. И теперь я все чаще задумываюсь о каком-то другом деле жизни. Иногда приглашают друзья на свадьбу в другой город, как гостя, и я считаю — если поеду, потеряю две свои свадьбы, а это 100 тысяч рублей. Тяжело получается. Выпал я сейчас немного из реальности, духовный рост тоже притормозился. Теперь все в семью, моя семья — мой духовный рост. Хочется свой бизнес развивать. Быть духовно развитым и материально нищим не очень хочется. Те, кто так поступает, лукавят.

Домохозяйка, ставшая гражданским активистом

Мария Баронова о «Болотном деле», одиночестве и мечте о море

Моя семья из естественно-научной интеллигенции, бабушка с дедушкой — инженеры, мама — физик-теоретик. Отучившись в английской спецшколе, я поступила на химфак МГУ. Параллельно с учебой работала менеджером по продаже химического оборудования, потом вышла замуж и родила ребенка. И по сути была обычной домохозяйкой с ребенком. Политика на уровне новостей меня всегда интересовала, но становиться уголовником я совершенно не планировала.

Все изменилось, когда я оказалась в ситуации, что все мои друзья уехали: это судьба большинства российских химиков, которые продолжают заниматься наукой. И поняла, что я не могу больше заниматься никакими продажами, да и вообще жить в России не хочу. Но бывший муж меня с сыном не отпустил из страны. Это был 2010 год. Я оказалась в полной изоляции, единственным моим кругом общения были домохозяйки — знакомые по детскому саду и кружкам. Мне буквально было не о чем и не с кем разговаривать. Тогда я решила, что если уж я заточена в этой стране, то должна хотя бы попытаться изменить жизнь вокруг себя.

Как волонтер я расклеивала листовки, помогала в организации пикетов, на декабрьских митингах предложила свою помощь в организации пресс-центра. Там и познакомилась с Ильей Пономаревым, стала его пресс-секретарем. Но вскоре поняла, что пресс-секретарь — это тот, кто выражает чужое мнение, а я пришла не деньги зарабатывать, а свое мнение выражать. Мы с ним расстались в партнерских отношениях, а я по-прежнему отвечала на митингах за работу с прессой. Я встретила множество прекрасных людей и больше не чувствовала себя самой умной на районе — вокруг оказалось много людей умнее меня. Вернулось то прекрасное ощущение, которое было на химфаке, когда все вокруг были олимпиадниками, а я была просто девочкой из гуманитарной школы.

Но, честно говоря, если бы этот разговор происходил в 2012 году, я бы говорила: «О да, это так классно, я изменила жизнь и вижу реальные перспективы для нашей страны!» Тогда я даже думала заниматься политикой. Но теперь, из-за участия в «Болотном деле», я могу только рассказать об одиночестве, которое я чувствую. Ведь люди вообще не понимают, что значит на протяжении пятнадцати месяцев целыми днями сидеть в Следственном комитете. Ты не успеваешь бывать с ребенком, тебя никто не берет на работу. А Болотная площадь фактически отвернулась от нас, сделала вид, что не существует никакого «Болотного дела». И чем дальше, тем все более отчетливо я понимаю, что нет никаких «двух Россий — шансона и айфона», а есть одна Россия, и ее представления о свободе прежние, и это никогда не изменится.

Так что я далеко не загадываю, учусь в магистратуре ВШЭ по политологии, пишу колонки и репортажи — мне нравится. К тому же никому больше не нужен работник, который пять дней в неделю проводит в СК. Единственное, что я себе представляю в будущем, — это как пройдет еще года два, пройдет суд и условный срок, а я тогда поеду в Турцию и две недели буду просто лежать на берегу моря — это единственное, о чем я сейчас искренне мечтаю.

Продавец мяса, ставший травести-танцором

Азамат Хайдуков о семейном скандале, мясных рядах и мужчинах, одетых в женское

В 14 лет я впервые выпил домашнего вина с подругой, пришел не очень трезвый домой, ну и сказал маме, что я гей. На следующий день собралась вся семья, чтобы обсудить, что со мной делать. А семья-то у меня кабардино-балкарская, мусульманская, так что варианта «оставить в покое» в списке возможных решений не было. Я собрал все свои вещи и уехал в Краснодар. Когда вернулся домой, родственники были так рады, что перестали мне что-либо говорить.

Они устроили меня на очень брутальную работу — торговать мясом прямо дома, в Майкопе. Я в 15–17 лет мог заработать себе карманных денег 3–4 тысячи рублей в день. Каждый день я вставал в 5 утра, приходил на рынок, взвешивал свое мясо, рубщики его мне рубили, а я его красиво выкладывал на прилавок. Крутая работа. Я однажды обвесил женщину, а она меня спалила за этим заня­тием и реально ходила потом два месяца ко мне на работу каждый божий день и кричала: «Не покупайте у него мясо! Он аферист». Я ни в чем себе не отказывал — мог собраться вечером, взять двух подружек и уехать за 400 километров в Ростов, в клуб погулять, оставить там в районе 30 тысяч и уехать обратно.

Как-то я поехал в Сочи и в какой-то момент оказался в гей-клубе. Он назывался «Лакомка». Днем там было детское кафе-мороженое, а вечером оно превращалось в гей-клуб с травести-шоу. Как сейчас помню, вышла мисс Жужа, и это было просто ужасно! Меня возмущало все: что одет он в женское, что он на каблуках, что он накрашен, как проститутка. «Фу, как это мерзко!» — казалось мне.

Но Сочи мне понравился так сильно, что я решил туда переехать. Летом плел косички, зимой устроился работать официантом, конечно, по знакомству, так что — в гей-клуб. Он называется «Маяк». Там тоже было травести-шоу. Через год я дорос до хостес, мужчины, переодевавшиеся в женское, перестали меня раздражать. И вот спустя несколько лет я вдруг решил попробовать выступить. Мы с моим парнем, который до сих пор шьет мне все костюмы, придумали взять женское платье в национальном осетинском стиле. Мы тщательно спланировали макияж, я красился часа два, наверное. И поставили танцевальный номер под чеченскую знаменитую песню. А у нас в «Маяке» процентов 60–70 посетителей — кавказцы. Они просто взвыли от удовольствия! Это было 8 лет назад. С тех пор я поставил очень много номеров. И самый мой популярный — это лезгинка, в которой я танцую женскую партию. Я, когда вышел первый раз делать этот номер, почувствовал себя Аллой Борисовной Пугачевой. В зале всего 300 человек хлопают, но, когда они начинают с тобой танцевать, кричать, визжать и истерично давать тебе чаевые, ты можешь заработать 40 тысяч за 3 минуты. Думаешь, блин, как это круто! В тот раз в клубе была моя мама. Ей так понравился мой номер, что она, кажется, стала моим самым преданным фанатом.

Но знаете что? Прошло уже восемь лет, мужчины, переодевающиеся в женскую одежду, не вызывают у меня отвращения. Но я бываю в образе только в клубе и никогда не хожу в таком виде по улице. И когда я в образе, меня любят за то, что я пацан, что я могу подраться, что я говорю о себе в мужском роде и даже на сцене не называю себя Азиком, Азаматиком.

Финансист, ставшая документалистом

Вера Логинова о том, как заработать миллионы и потратить их на кино о России

В конце 90-х юридическое и экономическое образование мне виделись безальтернативными, особенно из степей Центрального Казахстана. В 21 год я стала исполнительным директором крупной страховой компании, офигенно врубалась в тему, у нас была классная команда, в нашем портфеле лежали договоры страхования судостроительных верфей, нефтяных трубопроводов и даже храма Христа Спасителя. Но деньги как таковые меня не интересовали — я одинаково выкладывалась и за 100 долларов, и за 10 тысяч евро.

Потом мой друг Антон Носик позвал меня поработать с ним: я занималась отсмотром интернет-стартапов, строила модели, считала прибыль, проводила аудит. Понимаете, я мастер финансов. Могу превратить любое дело в любые деньги и наоборот, используя любую юрисдикцию и любую технологию. Я реально знаю и обожаю законы. Короче, все у меня было хорошо. Я стала популярна как финансист, жила в красивой квартире с роскошным парнем, все у нас было классно. Но довольно-таки скучно. Я перестала есть мясо и выпивать, стала заниматься йогой. Но все равно было скучно. И я поняла, что дело не в парнях, и не в работе, и не в месте, где ты находишься. Дело в том, что лично я не соображаю, что на самом деле хочу делать в жизни.

И тут меня зовут на Пермский экономический форум, и я неожиданно попадаю, так сказать, в Россию. Тогда я решила посетить города мира, в которых дорога была построена после 2000 года. Попала в Гималаи, где обустраивала одну святую деревню — крыши красила, мусор убирала, всякое такое. В какой-то момент спускаюсь купить свежую газету, позвонить родителям и знакомым. И вдруг по телефону, на рынке, среди манго и коров заключаю крупный контракт. Агентское вознаграждение там было приличное. И я уже со своей золотой карточкой через реальные джунгли еду в Непал, тащусь в базовый лагерь на Эвересте в июне, когда там вообще все закрыто, сходят ледники и все тает. Но я все равно почти до 6 тысяч дошла. Одна.

 «Рейд-массив, «Тандерболт», хромакей — догадаться, что парни обсуждают, не было никакой возможности»
Чего я только потом не делала — практиковалась на лодке матросом в Греции, в Хорватии инжир собирала, в Тоскане на виноградниках работала. Собиралась даже в экспедицию на Северный полюс, но не получилось вписаться. Прошлой весной прилетела в Россию, шла с «Аэроэкспресса» с гигантским рюкзаком, а у нас на перекрестке стояли гаишники. И вдруг их кирпичные рожи, снегом засыпанные, как-то осветились — и я слышу: «Ну что, с возвращением, что ли?» Я говорю — «Ну да». И они мне — «Ну добро пожаловать». И с такой темой я стала сталкиваться везде на улицах. Всех будто подменили! Понятно, что изменилась я, — но тогда я этого не соображала. Мне тогда очень, по-настоящему, понравилась Россия образца весны 2012 года. Я даже наблюдателем на выборах пошла. И придумала кино — документальный сериал про страну, в которой живут классные люди. У меня тогда были какие-то сбережения — я купила микроавтобус, собрала команду и поехала по стране.

Я решила, что самый простой способ узнать что-то про людей в России — выяснить, какие вопросы их интересуют. Так и родился концепт: мы спрашивали у каждого героя, какие у него есть три главных вопроса к Вселенной. А следующий герой нам отвечал. Поэтому мой проект и называется «Страна ответов».

Про документальное кино я еще полтора года назад ничего не знала. Первое время со своей командой и говорить не могла — не понимала ни одного слова. Рейд-массив, «Тандерболт», хромакей — догадаться, что парни обсуждают, не было никакой возможности. Самым сложным для меня было доказать людям, которые давно в профессии, что можно любое дело делать по-другому. Множество задач решается какими-то стандартными неэффективными блок-схемами. А так как я ничего вообще не знаю, то все делаю своим каким-то интуитивным способом. И все всегда получается.

Мои амбиции — это не «Сандэнс», Локарно или Первый канал. Хотя и это тоже. Мои амбиции — через этот фильм каждому человеку подарить простое знание о том, как быть счастливым прямо сейчас. Говори то, что чувствуешь, и делай то, что говоришь. Я с этим кино не растеряла деловой хватки — просто я чувствую счастье каждый день, даже когда очень сильно устаю, даже когда другие ведут себя стремно или по-идиотски. Я чувствую внутреннюю силу, я чувствую восхитительную мощную волну, правоту и правду. И я влюблена во всех людей, с которыми работаю, это самые красивые и смелые люди земли. Делай что хочешь с теми, кого любишь, вот что.

Боксер, ставший актером

Александр Савин о басне «Заяц во хмелю», адреналине и потерянной биографии

Родился я в Ставрополе 1 января — подарок папе. Учился, занимался спортом. Выучился на учителя физкультуры и сразу уехал в Германию боксировать в тяжелом весе. Потом вернулся в Москву продлевать визу, а мне неожиданно пришел отказ от немецкого посольства. Сильно расстроился, но карьеру боксера не хотел оставлять: думал, что буду в Москве тренироваться, а туда на бои выезжать. В итоге устроился тренером в круглосуточный фитнес-клуб. Отбор был серьезный — около 50 человек на место.

Еще в Ставрополе, на 2-м курсе, я познакомился с одним режиссером, тогда еще начинающим, — Эдуардом Парри. И, как оказался в Москве, начал у него сниматься. Первая роль была такая — выхожу, забираю бабки у авторитета, даю ему подзатыльник и ухожу. «Желтый дракон» называлось кино, 4-серийный фильм. Молодежная такая киношка, там еще Епифанцев играл. Я просил своего товарища задействовать меня где только можно. Сыграл в сериале «Москва. Центральный округ». Постепенно стали появляться роли со словами, и тут я понял, что если хочу сниматься дальше, надо овладеть актерской профессией. Говорю: «Эдик, я понимаю, что ты снимаешь меня — как товарища — на таких ролях, чтобы я не испортил тебе фильм. А если бы я какие-нибудь актерские курсы закончил?» Он говорит: «Не вопрос, выбирай — ГИТИС, ВГИК или «Щука». А просто курсы актерского мастерства — это ерунда. И я стал поступать, выбрал «Щуку» — второе высшее, вечернее. На первый год прошел отбор из 200 человек, но не поступил. На второй год тоже не вышло. Поступил на третий раз, если бы не вышло — бросил бы пытаться. Хотя была одна девочка, которая четыре раза поступала, но так и не поступила.

На третий год я был уже раскрепощен. Шел дать им то, что они требуют, а требуют они — зажигать. За три года подготовки я кучу всего выучил. Басня моя любимая — «Заяц во хмелю», читаю ее везде с огромным удовольствием. Пока учусь, не снимаюсь — не размениваюсь по мелочам. Бизнесом пока занимаюсь. Весной звали в Геленджик на съемки — отказался. Как только бизнес сможет без меня развиваться, смогу сконцентрироваться на кино. Я не считаю, что стал актером, но то образование, которое я получаю, — очень хорошее и достойное. И как хобби я это не рассматриваю, хотя понимаю, что иду на риск. Жена поддерживает, помогает. Хотел бы, конечно, в театре себя попробовать. Театр — это все.

Даже на учебном задании у меня — огромный адреналин перед выступлением. И это на самом деле — один в один — как выход на ринг. Актерская профессия требует огромной психологической подготовки.

Скажи мне кто в 22 года, что так все обернется, — не поверил бы. Хотя в далеком 1996-м я маме заикнулся, что хочу в театральное поступать. Она тогда с иронией отреагировала, а вот как все вышло. Я в какой-то момент стал писать свою биографию, около года писал в телефон, а потом его потерял. Но не сильно расстроился — не то чтобы у меня какая-то феноменальная память, но некоторые события невозможно забыть. А у меня их было много.

Пэтэушник, ставший дизайнером

Сергей Пахотин о белозерских панках, капканах и краденых книгах

Я родился в 85-м в Могилеве, потом случился Чернобыль — и мы перебрались на хутор в западной Белоруссии. Это в Белозерске — вообще он считается за город, но пройти целиком его можно за три минуты. Там же в Белозерске я закончил ПТУ на сварщика-электрика.

Сначала я рэп слушал, The Prodigy. А потом был выпускной после 9-го класса, и мы с друзьями пошли на озеро. Уже в ночи, в алкогольном беспределе, мы встретили волосатых людей, рокеров. И побили их. У одного из волосачей выпала кассета, я ее подобрал. У нее не было обложки, только гвоздем выцарапано две буквы: ГО. Я ее послушал той же ночью, и мне стало круто. Я подумал — вот ведь сумасшедший мужик, воет козлиным голосом, а на душе так светло и в то же время страшно. Потом я уже у друзей спросил, что это за музыка такая, и они мне объяснили.

Как-то нашел в «Музыкальной газете» нашей белорусской объявление: человек написал, что он связан с группой «Радиоактивные отходы» и делает зин. Я подумал: «А что такое зин? Интересно, надо ему написать!» Зин его назывался иностранным названием, которое я даже произнести не мог, поэтому просто перерисовал его и приложил деньги, попросил прислать мне, как будет готово. Через полтора месяца он и правда прислал — и зин, и кучу бумажек маленьких с картинками и адресами (как я потом узнал, они назывались флаерами). А дальше я стал переписываться с другими панками — практически ежедневно ходил на почту, а чуть позже и в компьютерный клуб. Тогда все было непонятно. Например, написано про какую-то группу, что это «мелодик хардкор», а я даже что такое хардкор не знаю. И спросить в Белозерске особо не у кого.

Потом я начал ездить на панк-концерты в другие города. Переписывался с Петей Косово (известный московский антифашист, в настоящее политэмигрант. — Прим. ред.), с участниками группы «Проверочная линейка», которая очень на меня повлияла. Мы им однажды организовали концерт на картофельном поле под Брестом, он проходил после проливного дождя, когда все чудом не закоротило, — и концерт этот меня тоже здорово изменил. Я понял, что весь этот унитазный панк ни к чему не приводит, это все деструктивно, ты просто бухаешь и все. А «ПЛ» были новой ступенью: за дело взялись люди с чувством юмора, агрессивные, интересные и нищие. И вскоре я решил перебираться в Москву. Думал над тем, чтобы поехать в Варшаву или в Киев, но там не было ничего интересного в этом плане: там все копировали евроактивизм, своего было мало. А в Москве, я чувствовал, должны начаться перемены.

Поначалу я в Москве жил очень плохо. С работой всегда были сложности. Когда я ходил на собеседования, мне приходилось летом носить рубашки и джинсы, чтобы не было видно татуировки, даже если я шел устраиваться на грузчика или курьера. Однажды устроился курьером и развозил капканы на животных, десять килограмм каждый. Это меня очень подавляло — ведь я же не ем мяса и против убийств. Я решил, что после того как ты отдал кому-то такой капкан, нужно обязательно сделать что-то хорошее, например в городе что-то перекрасить или починить. Но все равно сбежал с этой работы потом. Еще какое-то время я был фейсконтрольщиком в «Родне». И удивлялся, какие же скучающие девушки и юноши туда ходят. 90% просто умирают от скуки.

Некоторое время я был один в квартире, в обязанности мои входило только открывать дверь риелтору, который приходил показывать эту квартиру потенциальным покупателям. Я целыми днями читал, слушал радио «Орфей» и выходил из дома, чтобы украсть книги в магазине. А потом мне пришла в голову эта идея с футболками: печатать интересные картинки на них, что-то необычное. Мне все говорили, что это невозможно делать в домашних условиях, — но я решил попробовать. Из увлечения литературой и родилась идея первой серии принтов: с Селином, Буковски, Ерофеевым и другими. Теперь у меня нет чувства бесполезности моего труда. Я могу жить и не зависеть ни от кого.

Мне до сих пор нравится в панке именно солидарность, ощущение, что если ты попал в передрягу, то тебе не дадут пропасть. Нравится самоорганизация, то, что люди не ждут, что им кто-то сверху будет помогать. Мне кажется, в России большинство уже поняло, что помощи не будет, но все равно ждут чего-то. А панки перестали ждать.

Источник

Оставить отзыв

2
  • Александр Иванов

    Кому то измениться легко, кому то сложно, но если есть желание, стремление, то это возможно. Истории потрясающие, сколько всего в жизни происходит у людей. И хорошо, когда все изменения в лучшую сторону.

    • Dinara

      Мне тоже нравятся эти истории, сама долго и постепенно меняла жизнь, резких поворотов крутых не было. Перечитываю часто истории для вдохновения.

Добавить комментарий

Моя книга

Об авторе

Здравствуйте! Меня зовут Динара.
Я надеюсь, что мои статьи помогут вам заниматься именно тем, к чему стремится ваша душа.
Больше обо мне »

%d такие блоггеры, как: